Секс, любовь, сознание, государство, или Почему человек стал рисовать. Палеолитические наскальные рисунки Дальнего Востока

Д. А. Синеокий. Секс, любовь, сознание, государство, или Почему человек стал рисовать. Палеолитические наскальные рисунки Дальнего Востока. — М.: ФЛИНТА, 2022. — 296 с.

Книга Д. А. Синеокого с самого начала располагает к вниманию. Заголовок звучит смело, ярко и многообещающе. Тема выбрана не только привлекательная, но и по-настоящему большая: автор пытается связать в одну объяснительную цепь секс, любовь, происхождение сознания, появление первых рисунков и дальнейшее развитие социальных форм вплоть до государства. Вторая часть книги, посвященная палеолитическим наскальным рисункам Дальнего Востока, подтверждает, что перед нами исследователь, желающий связать общую гипотезу с конкретным материалом.

Нельзя не признать достоинство авторских амбиций. Центральный тезис сформулирован сразу и без оговорок: человеческое сознание развилось из любви, а мотивом первых рисунков была любовь как непреодолимое желание делиться положительными эмоциями. Но именно потому, что замысел так широк и так привлекателен, к книге следует предъявить и некоторые претензии.

К сожалению, сразу стоит отметить, что автор при изложении материала ведет себя так, будто исследует неосвоенную территорию. И проблема здесь не в смелости, а в неосведомленном приходе к вопросам, которые философия, антропология, психология, семиотика и теория искусства обсуждают уже очень давно. Поэтому книга в целом производит впечатление текста, написанного человеком, который почувствовал настоящую проблему, но не знает в достаточной мере, насколько эта проблема уже разработана и какими средствами ее обычно обсуждают. За собственные открытия часто принимается то, что давно являлось предметом сложных дискуссий.

Книга часто говорит о хорошо известном, как будто это сообщается впервые. Да, происхождение искусства связано с происхождением сознания — об этом давно говорили. Да, изображение не сводится к пользе — об этом тоже говорили давно. Да, детский рисунок может дать ключ к раннему изобразительному поведению — это давно обсуждалось. Да, сексуальность, эмоции и коллективная жизнь важны для человеческого становления — и это не новость. В исследовательской литературе это обсуждалось десятилетиями, а по существу — веками, начиная от античных размышлений Платона об Эросе, затем в романтических и идеалистических теориях искусства, позже — в психоанализе, структурной антропологии, культурной семиотике, когнитивной археологии и философской антропологии. Но автор почему-то считает возможным вклиниться в этот разговор, не входя в историю разговора, и объявить найденной истиной то, что на деле является лишь одной из старых, причем достаточно наивной, версией ее объяснения.

Достаточно спорно строится аргументация книги. Автор не столько выводит свои положения из материала, сколько переносит уже готовые модели из одной области в другую. Биологическая схема обмена и наследования превращается у него в модель эволюции эмоций и сознания; из этого вырастает вся дальнейшая лестница — секс, любовь, сознание, рисунок, государство. Но аналогия не равна доказательству. Она может быть отправной точкой догадки, но не может нести на себе всю теорию. В книге же именно аналогия и становится несущей конструкцией, что и придает ей характер дилетантского, хотя и темпераментного, философствования.

Настораживает и то, что автор похоже не чувствует, где проходит граница между эвристикой и онтологией. Понятие «информационного поля», по его мнению, связывает биологию, сознание и историю. Оно используется как объяснительный центр, но при этом не определяется его статус: это то ли новая форма материи, то ли особая сила, то ли расширенная версия ноосферы. Такая расплывчатость не усиливает теорию, а выдает ее слабое место. Чем менее ясно понятие, тем легче им прикрывать им логические разрывы. Поэтому «информационное поле» в книге работает не как научный инструмент, а как удобная словесная завеса

Это к тому же попытка приватизацит словаря Вернадского. Автор заимствует у него идею ноосферы, но фактически вынимает из нее главное содержание — геохимическое, биосферное, планетарное — и заменяет его собственным «полем». У Вернадского ноосфера — это новое состояние биосферы, где человечество как научно мыслящее и деятельное целое становится геологической силой. В книге это превращается в абстрактную силу, подобную силе тяжести или электромагнитному полю, только действующую через информацию. Это не развитие идеи, а ее размывание. То, что у Вернадского было связано с историей науки, техники, труда и преобразования планеты, превращается в неопределенную субстанцию.

Это относится не только к Вернадскому. Дефект общий - невладение уже существующими интеллектуальными контекстами. Стоит сравнить содержание книги с кругом проблем, который действительно обсуждаются в работах о происхождении знакового поведения. У Шера и соавторов упомянутых в книге, вопросы раннего искусства встроены в широкое поле исследований языка, знака, ритуала, детского рисунка, абстракции, мифа и первобытного мышления; в библиографии присутствуют Леви-Брюль, Леви-Стросс, Лотман, Лосев, Леонтьев и многие другие. Это значит, что проблема происхождения рисунков давно рассматривается не в пустоте, а в насыщенном теоретическом поле. На этом фоне наша книга выглядит почти демонстративно одинокой: она берет тему столь же большую, но не входит в ее подлинную сложность. Автор как будто бы знает, что Шер существует, но не знает или не хочет знать, что стоит за Шером.

Именно здесь становится понятно, как стоит относится к выводам книги. Автору, к сожалению, просто неизвестен тот путь, который уже проделан предшествующей мыслью. Он берет, например, слово «любовь» и делает из него главный двигатель антропогенеза, искусства и социальной эволюции. Но любовь — это не прозрачное и самоочевидное начало. Уже в гуманитарной традиции XX века хорошо известно, насколько это слово нагружено культурно, исторически, морально и психологически. Любовь нельзя определить лишь как “естественную силу делиться положительными эмоциями”, не превратив ее в банальность. Там, где требовался анализ аффекта, символизации, запрета, сопереживания, заботы, эротизма, обмена и агрессии, появляется одно хорошее слово, которое должно все объяснить. Это не глубина, а объяснительная капитуляция.

Это демонстрирует едва ли не самый старый соблазн философии: объяснить сложнейшие процессы через один морально привлекательный принцип. Всякий раз схема одна и та же: одно слово становится центром мира, а все прочие вещи должны расположиться вокруг него, как планеты вокруг солнца. Проблема в том, что человеческая история так не устроена. Искусство не выводится из одного чувства. Сознание не вырастает линейно из одной аффективной силы. Государство не есть поздний цветок любви. И когда книга пытается все это выстроить в одну лестницу, она лишь демонстрирует, насколько мало усвоены уроки современной философии науки и культуры о несводимости уровней, дисциплин и типов рациональности.

Симптоматичны в связи с этим страницы книги, где автор утверждает, что если подойти к вопросу философски, то существуют только три науки: математика как наука о количестве, философия как наука о качестве и одна большая единая естественная наука, различия внутри которой в основном терминологические. Это в лучшем случае философская наивность. Такое деление игнорирует всю современную проблематику различия естественных, технических и социально-гуманитарных наук, различия предметов, методов, типов рациональности и критериев верификации. Современная наука сейчас определяется как система различных блоков знания с собственными формами предметности и рациональности, а философия — не как «одна из трех наук», а как рефлексия над основаниями культуры и науки.

Отдельно следует сказать об использовании устаревших схем, например линий, восходящих к Моргану и Энгельсу. Эволюционистские конструкции 19 века, которые давно и серьезно пересмотрены, в книге встроены в новую лестницу. Семья, собственность и государство вновь выстраиваются в прямую последовательность, хотя в наше время вряд ли так можно работать с устаревшей марксистской антропологической схемой. Эти идеи можно обсуждать, но нельзя переносить в современную теорию, как будто столетие гуманитарной мысли ничего не изменило.

Все сказанное не значит, что книга бесполезна и не интересна. Д. А. Синеокий создал интересный, искренний и поэтичный, хотя и во многом архаичный философский проект. Автор пишет живо, искренне и лично, тонко различает рефлексы и эмоции, приводит яркие примеры из жизни. Сама идея «образного секса» поэтична и, возможно, имеет определённую эвристическую ценность. Книга хоть и не является серьёзным вкладом в современную теорию сознания и эстетики, читается как живо написанное личное философское эссе в старой доброй традиции «философствующих геологов» к которым относил себя и Вернадский.